"Как в наши лучшие года мы пролетали..."

(Вас. Курочкин)

1

За полночь -- трезвонит.
Истерикой дышат звонки.
Не зря же все утро в окошко стучалась голубка.
Не спрашивай: "кто?".
Это лучшие годы мои
на автовокзале молчат в телефонную трубку.
За полночь -- вломился.
Чего ему? -- снова любви?
Опять объяснять: не могу, не хочу, не умею?
Неужто и впрямь -- это лучшие годы мои,
вот этот вот рыжий -- с дороги, с устатку, с похмелья?
За полночь.
Как цапля -- босая -- стою у двери
и все объясняю упрямо рычащей собаке,
что это -- свои, это лучшие годы мои
отбились от рук, одичали,
пропали во мраке.

2

Три имени было у этих лет.
Три имени было у тех людей.
Три имени было. Их больше нет:
Эрнст. Теодор. Амадей.
Мы ограбили черный немецкий том.
Вот тряпье -- по нас. Носи, не стыдясь.
И сейчас не вижу дурного в том.
Все -- мое, на что положила глаз.
Три имени было у славных мест,
где сходились мы и мололи вздор.
Улетел Амадей. Умер Эрнст.
Тебе нечего делать здесь, Теодор.

3

Но Теодор рассказывал мне сон,
сбиваясь, повторяясь, подвывая:
Зима. Стоит на остановке он.
Мы с Амадеем вышли из трамвая.
Как наяву -- вдруг зазвонил трамвай,
и годы лучшие -- как птицы -- налетели
казнить меня, и каркать, и клевать.
Мы с Амадеем вышли из метели.
И Теодор обрадовался нам:
он полчаса нас ждал на остановке.
Над ним химерами клубился Нотр-Дам.
Мы шли по Гладковке, а может, по Петровке.
Ах, Амадей был так в меня влюблен!
Он был рифмач, мечтатель и кутила.
Но Теодор рассказывал мне сон,
и тьма вдруг Амадея поглотила.
И я осталась в вихрях фонаря
наедине с метелью и судьбою.
Сбиваясь, повторяясь и коря --
так сон рассказывал
сидевший предо мною.

4

А я листала лунный календарь,
выискивая то, что было скрыто,
и знала: дочь подарит мне январь.
И я не дам ей имя: Маргарита.
Не дам ей душу продавать за звук,
гореть свечой отравленного воска,
вникать в учебники мистических наук
и поминать то Фауста, то Босха.
Не упражняй в кошмарах мысль свою:
ты не откроешь нового закона.
Пускай голубка высидит змею,
пускай у петуха пробьется хвост дракона.
Творит -- Добро.
Зло -- лишь меняет маски,
своим уловкам зная точный счет.
Но как оно прельстительно и вязко,
и нашу юность бедную влечет!
Горящий куст ты увидал во мгле --
рискни, разграбь, потом вернись и хвастай!
Мы за любовью мчим на помеле.
А что тебя к чертям заносит, Фауст?

5

Метели хлопья тычутся в стекло.
Мохнатые распластанные тельца,
посланцы памяти, от них не отвертеться.
Как точно выбрали! -- меня. Им повезло.
Впустить их, разве, форточку открыв?
Ворвутся, и окажется -- их нет.
В ночном окне нам явлен негатив
свечи и бабочек, стремящихся на свет.
Так слетались ко мне насекомые,
незнакомые,
полузнакомые,
неврастеники и невротики,
невропатики,
все -- поэтики.
Толковали о высшей математике
(и не знали даже арифметики).
Но зато были полны эротики.
На всю жизнь хватило экзотики.
Безгранично мое терпение.
Вот за это и наказуемо.
В полночь начинался треп
о гении и безумии.

6

Включался Амадей --
как будто от толчка.
Он начинал, злодей,
с обмолвки, с пустячка.
"Безумья и ума, --
твердил -- границы нет.
Вся в звездных искрах тьма,
исчерчен тьмою свет.
Границы -- для невежд.
у знака "СТОП" -- не стой.
Миг перехода -- меж
полетом и ходьбой.
Подаришь поцелуй --
и к потолку взовьюсь.
Прикрикнешь: "Не балуй!" --
и в погреб провалюсь.
Ах, был он лицедей,
имеющий сто лиц.
Ах, был он чудодей,
не знающий границ.
Глянь -- крылья проросли,
глянь -- рожки.
Вот те на!
Смеялся: "Натали!
во всем -- твоя вина".
"Бог, -- говорил -- игра.
Плюнь, -- говорил -- мура.
Не плоскость миг, а -- объем.
Уйдем, -- говорил -- вдвоем".
Я спрашиваю: "Где вход?",
а он открывает рот.
Гуляет он без дверей,
на то он и Амадей.
Таков уж его удел.
Вот снялся и -- улетел.
А я перед знаком "СТОП"
застыла -- как соли столп.

7

что так ревниво Моцарта любил,
и так же головой о стенку бил,
и не дождался от любви корысти,
и -- до небытия музыку разложив --
ушел в Небытие, как будто растворился.
Играйте в бисер, кто остался жив.

8

Когда еще все наши были живы,
я праздновала каждый листопад
и шорох охры -- если наступать.
И на бульваре продавали сливы.
А вдоль бульвара -- перепутав ноги
и руки, -- как ненашенские боги,
сидели йоги, окна растворив.
И отрешались от продажи слив.
Они -- в бесполом плавая астрале --
жевали жизни смысл, минуя все детали.
Мой бедный Эрнст!
Бессильем истомись,
и обрети -- попробуй! -- сливы смысл,
минуя косточку, и кожицу, и мякоть,
но не минуй меня! -- я буду плакать.
Ведь смысла нет во мне -- лишь мельтешить и трогать,
кого люблю, за лацкан и за локоть,
случайно, невзначай -- и дергать за рукав,
и говорить, что ты не прав, не прав,
когда меня ты слушаешь вполуха.
Ты помнишь, во дворе у нас старуха
была? -- она со свалок по ночам
к себе домой чужого быта хлам --
осколки, черепки -- из жалости тащила.
Жила в ней воскрешающая сила.
Вот так и я.
Мне любы оболочки
и, может быть, случится мне гореть
последней веткою в последнем костерочке.
Я длинные стихи пишу -- поставить точку --
как умереть.
И если в отреченье -- дорога к истине --
я не пойду в ученье.
Ей-богу нет! Подумаешь, отрада! --
знать смысл того, чего уже не надо.
От празднества не отрываю взгляд.
Смысл жизни, милый --
множествен, напрасен,
шершав, шуршащ, и сиз, и желт, и красен,
и на бульваре пляшет листопад!

9

На Гладковке сдавали флигеля,
где, даже не пустив по кругу чаши,
мы ведали -- каким путем кратчайшим
махнуть на Елисейские поля.
Но целым не воротишься с полей,
и есть цена у пламенного вздора,
и град в пути застигнет Теодора,
и сгинет Эрнст, и где ты? -- Амадей.
А мне блуждать в обратности зеркал,
то правою рукой писать, то левой --
так попаду на черно-белый бал,
так в Зазеркалье стану королевой.
Но есть цена теням и отголоскам.
Подозревая истину во всем,
перетекая с плоскости на плоскость,
я потеряю собственный объем.
И все-таки -- одна -- из всех! -- домой
вернусь -- как вышел месяц из тумана --
не зная, что не та.
И будет мне не странно,
что облик мой, тот, первый, облик мой
во множестве зеркал дробится косо,
как будто на картине у Пикассо,
пересекаясь третьим и вторым.
Так в наших странствиях совпали Крым и Рим,
или, верней, Таврида и Эллада.
Костер курчавых грядок винограда
и вправду жжет --
и мы на нем сгорим.

10

Ходили в гости.
Не делили суток.
Не понимали: утро или вечер.
И время разворачивало веер
бегущих стрелок.
Каждый промежуток
был наш,
и было весело владеть им,
и заполнять взрывчатой кутерьмой.
И если в дверь стучали на рассвете,
я верила: ко мне, а не–за мной.
Сидели мы, уставя в доску взгляд,
следили мы, своей судьбы не зная,
как пробивалась пешка проходная
из тьмы -- на свет, с квадрата -- на квадрат.
И -- как чулок -- растягивался миг,
и год в одну бессонницу был смят.
Из тьмы -- на свет, с квадрата -- на квадрат --
сомнамбул нескончаемый пикник.
Но, наконец -- наваливался сон,
внезапный ливень,
колокольный звон,
и все равно, что в окна лупит полдень,
и все равно, что дом гостями полон,
я -- спать, все -- в сад,
я буду спать, все -- вон.
И штор не опушу,
и ставен не закрою --
бесстыжих глаз не выедает стыд --
мне солнце сны подкрашивает кровью,
и веки жжет,
и скулы золотит.
Кого люблю -- увидимся во сне.
Вот так и вспоминайте обо мне:
червоной кралечкой на золоченом троне
жила -- спала -- плыла у солнца на ладони.

11

Мой друг, и не снилась нам встреча во сне.
Тебе -- бесконечных погонь коридоры --
мне -- многоступенчатые разговоры,
колодцы с горящей свечою на дне.
Щемящую прелесть доверья изведав,
обняться, шептаться, минуя слова,
всю ночь постигая секреты родства
и освобождая родство от секретов.
И птичьим крылом проведет по лицу --
вникая, лаская, ликуя, жалея --
мне слезы стирает ладонь Амадея
так бережно -- точно со скрипки -- росу.
Откуда бы взяться на скрипке -- росе?
Откуда бы взяться такому родству?
Столь полную близость искать наяву
грешно и напрасно -- покаемся все!
Но там --за трепещущей сеткой ресниц,
сомкнувшихся сонно, -- секреты родства.
И -- если мы здесь забываем слова --
попробуй иначе, послушай -- приснись!
Тогда пелену застоявшихся слез
прорвет восходящий воздушный поток
и -- слитный -- над городом черным -- полет.
Но -- порознь паденье, и жизнь -- вразброс.

12

Культ бессонницы, бдения культ.
Сдвинет нас с мертвой точки рассвет.
Ты -- мелодия, я -- контрапункт.
Ну, обнимемся? -- Музыки нет.
Видно, трещина в наших ночах.
Видно, в трещину этих ночей
просочился и тихо исчах
нашей музыки бедный ручей.
Теодор, что же лира твоя?
Теодор побежит в гастроном
пересохшее русло ручья
заливать перекисшим вином.
Теодор, вдохновение -- сдвиг.
Запиши свой искусственный бред
И ладонью прихлопни: настиг!
Утром вытошнит -- музыки нет.
Вдохновение -- рыжий зверек
в хитрой норке свой прячет секрет.
Теодор, сдай бутылки в ларек.
В горле сухо и музыки -- нет.

13

Вышел месяц из тумана,
вынул ножик из кармана.
Буду резать, буду бить --
с кем останешься дружить?
Я не знаю! -- звездный ледник,
не своди меня с ума!
Знаю только: за последним
дверь захлопнула сама.
Вьюнош нежный, вьюнош хрупкий,
вьюнош, вьющийся -- как дым...
Юность -- это мясорубка,
и не выползти живым.
Сраму мертвые не имут.
Мертвый -- сраму возалкал.
Потому-то мое имя
затаскал по кабакам:
"Сорока-ворона кашу варила,
кашу варила,
даром дарила.
Этому дала,
этому,
этому дала...
Ну и сука была!"
И за то ему расплата:
пусть один идет ко дну!
Я ни в чем не виновата --
только чувствую вину.
Смотрит месяц, скалясь мерзко
с высоты небесных свай.
Погоди, голубчик-месяц,
пощади, не убивай!
Смотрит месяц, смотрит скалясь
с неземною прямотой.
Я не знаю, с кем останусь.
Кто останется со мной?

14

Как стрелка на часах --
в одном кругу несчастном
кружусь -- все об одном рассказывая вам.
Должно быть веруя, что страхи расточатся,
едва их назову по именам.
Но даже в именах безбожно вру:
и Васькой звался Амадей в миру,
и Эрнст -- Григорием.
И только Теодор
явился к нам с уже готовой кличкой,
с готовой клятвою: зажечь весь наш сыр-бор
единственной, притом горелой -- спичкой.
Я вновь сбиваюсь в круг.
Довольно, колесо!
Шарманка, пощади!
Ведь я сказала все:
нет больше у меня
моих друзей бездомных.
Нет больше у меня моих ночей бездонных,
где каждый вздох
рассчитан и безумен,
известен наперед, непредсказуем
и в этот миг всем ходом шестерен,
всей тяжестью судьбы
гоним -- вертим -- влеком!
И гибнешь ты,
когда почти спасен --
как будто в шахматы играешь с двойником.

Часть вторая

"Тогда верни мне возраст дивный

(Гете. "Фауст")

1

Из ливней и молний,
из всхлипов немолчных ручья,
из темного зноя, где изнемогают три пальмы,
два времени года оставила муза моя --
и с ней согласилась ключами
звенящая память.
В роскошных лохмотьях,
в румянцах мгновенных и жарких,
по-лисьи,
по-рысьи! --
хитрит, и петляет, и бесит --
безумная осень,
с приставленным к сердцу кинжалом,
актриса --
грозящая самоубийством.
По розовым жилкам,
задумавшись,
бродит вино --
и цепь золотая
в глубокий спускается вырез.
И -- белая с черным --
немая,
как прежде -- кино,
зима, что убита давно,
но этого людям не выдаст.
Все, что только было со мною,
и сердце в оковах
душило
и сбыться спешило,
не веря в "потом",
вершилось
в двух замках зеркальных,
в двух средневековых
игольчатых замках --
серебряном и золотом.
А мартовский ветер
начнет в парусах февраля
ворочаться влажно,
кругля их, вздымая и полня,
"Не жди и не помни" --
из глуби велят зеркала,
и вот я не жду и не помню,
не жду и не помню,
не помню.

2

Как странно,
наш непрочный мир зависел
от переклички чисел,
от неясных
намеков тьмы.
Не отходя от кассы,
едва ль сочли бы сдачу мы,
но то, что я -- одна,
и трое -- их,
что четверо не делится на два --
дремала в клетке старая сова --
морочило, как шифр,
просилось в стих.
Дурачась,
мы искали совпадений
в днях ангела,
в количестве ступеней
и рифмы -- в телефонных номерах.
Созвучья были -- но распались в прах.
Бесшумно растворились двери -- трижды.
И три заклятья были с меня сняты,
и то, что мне сегодня говоришь ты,
таит, мне кажется,
все тот же вкус утраты.
И зеркало,
где оборотни бродят,
верней -- бродили,
пусто и мертво.
Оно не отражает ничего:
ни жизни,
ни любви,
ни вешалки напротив.

3

Когда бы так! --
когда бы на стекло
дохнуть -- и прошлое стереть до амальгамы.
Моих друзей комедии и драмы,
небрежное добро,
пленительное зло --
я впитывала с миною блаженной.
Я -- зеркало,
копилка отражений,
предвосхищала
той минуты вкус,
когда --
Марго, спознавшаяся с чертом,
я перед новым Фаустом явлюсь --
заемной мудростью победно отягченной.
И вот -- на стуле перед ним сижу.
Стыдясь,
держась невыносимо прямо.
О, если бы накинуть паранджу
или в ладони спрятаться от срама!
Лицо мое
без просьбы выдает
всю жизнь мою --
и жалобы, и жертвы,
и тех, кто был со мной,
и кто еще придет.
Я -- зеркало,
копилка искажений.
Но Фаусту
моих рацей и вкратце
не надобно --
он мне велит убраться
куда-нибудь -- хоть к черту на рога --
поскольку Фаусту невинность дорога.
Подобно мне,
он ищет пустоту,
куда бы сбросить
свой ненужный опыт --
беседы с Богом,
магию
и ту,
что век и век дитя в болоте топит.

4

Вот -- имя названо,
и форточка открыта,
и -- путаный ведя обидам счет --
ко мне в окно влетает Маргарита.
Да -- ей не Фауст надобен, а черт.
"Три дня и три ночи всего пропадал,
с прилипчивым чертом водился.
На Лысой горе разгорался скандал
в сиянии майского диска.
Бесовская стая свистала и выла,
заветную ночку сжигая дотла.
Одну только ночку! --
я мать схоронила,
всего только ночку! --
дитя погубила.
Босыми стопами страну исходила,
и нищенкой стала,
и жизнь прожила.
А ты все такой же -- веселый и статный,
а ты -- точно не жил! --
смеющийся рот
обман не заденет,
тоска не состарит,
разлука не сгубит,
любовь не спасет!"
Мне -- жизнь, ему -- веселья дни.
Я -- кану, он -- потрется возле.
Послушай, дьявол! -- дивный возраст
ты не ему -- мне, мне верни!

5

Все, что в тебе увижу -- повторю.
И повтореньем увеличу вдвое.
И ты воскликнешь: "Зеркало кривое!",
а я не лгу, я правду говорю.
Но то, что я заметила в тебе,
изображу уродливо, подробно,
невыносимо, неправдоподобно --
судьба не повторяется в судьбе.
И несоотносимы час -- и час.
И книги Фауста -- не хлеб для Маргариты
У нас другие способы защиты,
а нападенье -- вовсе не для нас.

6

Любуюсь юностью сверкающей, робею
и возвращаться не хочу, не смею.
О юность!
Мы разделены с тобою
рвом земляным,
стеклянною стеною,
заставою чумной,
плюющимся огнем.
Будь проклят опыт мой! --
я невиновна в нем.
Неведение -- рай.
Не плачь же -- кто не вырос.
Неведенье терять,
как барышне -- невинность:
раз сорвалась -- и по рукам пойдешь.
За грязью -- грязь,
за ложью -- ложь и ложь.
И нету ни за что
обратного билета:
ты знаешь то и то --
узнай же то и это!
И юность глупая,
сияя предо мною,
бахвалится прекрасной пустотою.

7

Господь, отлучи от небес.
Как пленная туча -- влачу я,
томясь, свой избыточный вес.
Позволь! -- умоляю о том --
пролиться бурлящим дождем,
впитаться сверлящим ручьем
в несчастную землю сухую.
Пролиться на бедную землю,
безмерные блага суля.
Господь мне с участием внемлет,
не внемлет -- сухая земля.
Господь, отпусти в пустоту.
Отдай мне ее во владенье.
Лозой в бескорыстном цвету
заполню ее и утешу,
и спелые гроздья развешу,
и птиц неумолчное пенье.
Господь отвечает: "Ну ладно",
Господь меня не презирает.
Одна пустота беспощадна --
она ничего не желает.

8

Ватный заяц бьет в барабан.
Дочке год и четыре недели.
Сей младенческой колыбели
и любовь чужда и обман.
Ей неведомы приступы страха,
устремленья ее невинны,
но меня создавали из праха.
Но меня лепили из глины!
В старой книжке спит Буратино.
Золотой он сжимает ключик.
Дочь свою я слепила из лучших
лет своих -- из праха, из глины.
Тот же ужас крадется к ней,
те же змеи -- неужто? -- вьются...
Шестикрылая грозная юность,
пощади ее, пожалей...

9

Маргарита у корыта
прячет руки в мыльной пене,
о младенчике убитом
посылая небу пени.
О невидимый свивальник
пальцы родовые стерты,
в тайниках души подвальных
договор подписан с чертом.
"Ты не хочешь той же муки
для дитяти, той же меры? --
Пусть же слепится гомункул
в глубине хрустальной сферы."
Я тотчас же подхватила:
"Эй, бульон волшебный, булькай!
Не из грязи, не из пыли --
пусть же слепится гомункул!
Черту будет он брательник,
бедной матери -- светильник.
Мне -- затейник и забавник,
герметический любовник!
Заключен от бед транзитных
в охранительную жидкость,
пляшет разума пузырик
на волнах позорной жизни.
Он не курит и не пьет,
он все знает наперед,
и его ничто на свете
не погубит, не спасет!"
И -- презрением томясь --
смотрит в мир огромный глаз,
глаз, расплывшийся от линз.
Слез не жди -- не пролились.

10

Глаза мои болят
глядеть на белый свет.
Их утомило пристальное зренье.
В чем вижу смысл -- не вижу утешенья.
Чем утешаюсь я -- в том смысла нет.
Из этого случился бы сонет,
да слажу ли с хроническою ленью?
Ведь вычислить один возможный путь
к одной -- как наказанье, точной -- мере
мне тяжко.
Мне легко --
кружить и вертеть,
что истина сболтнется как-нибудь.
И я живу
в растворе двух зеркал.
В одном -- страстей убийственный накал,
привычно вызывающий оскому,
огонь и дым -- окопный мой уют.
Меня там любят, мучают и бьют,
меня там любят, гонят прочь из дому,
меня там любят -- гонятся с носком.
Я отдыхаю в зеркале чужом.
Там извиняют этот бедный лепет
и к музыке высокой приобщают,
и гладят мои плечи -- будто лепят.
Хотя не любят -- и не обещают.
И воедино не свести зеркал.
А если Эрнст уловку отыскал,
за то и умер в возрасте Христа.
Спасенья нет в исполненной любови.
Весь мир отняв,
напившись нашей крови,
насытив тем, чем и сама сыта,
подписывает, наконец, заявки,
распластывает по зеленой травке
и давит -- как могильная плита.
Когда ж от скуки попросить добавки --
хоть и в добавке привкус той же скуки! -
с уверенной ленцой протянешь руки
и в пустоту -- точно под черный лед --
провалишься,
и божий смех введет
иглою в грудь -- инъекцию разлуки --
вот тут и начинается полет.
И невообразимый этот рай,
куда один пробился Амадей.
Хоть ты, мой ангел, мой крылатый змей,
пой, кувыркайся в воздухе, играй!
Но разве это рай? -- где хода нет назад,
но разве это рай -- ведь и назвать нельзя
заблудших грешников, отбившихся друзей?
Да не ловушка ль это, Амадей!
Нам на полет не выпросить рецепт,
а в воздухе тебя -- какая держит цепь?
И мнится мне иная дверь -- она
у входа в рай хитро закреплена.
Стеклянная, туманная -- как сон --
впускает внутрь и выпускает вон.
Искомый выход, долгожданный вход --
здесь в два потока движется народ,
входя с надеждой, выходя с вином.
Горит над нею надпись "Гастроном",
и алчущий притягивает взор.
Опять ты здесь?
Довольно, Теодор!
Погасла свечка и окончен бал.
Оставь меня в растворе двух зеркал,
где белый свет, что и лилов, и ал,
дрожит и распадается на звенья,
и утомляет пристальное зренье.
И жмурюсь я на каждый взгляд в ответ
не потому, что стыд напрасный мучит
или не мил мне милый -- потому, что
глаза мои болят глядеть на белый свет.

11

Глядит гомункул мне в лицо,
как будто назначая цену.
И я хрустальное яйцо
швыряю в каменную стену.
Разлейся в мир, где гарь и дым,
расплавься в океане боли,
вернись живым, явись родным --
тогда -- обнимемся с тобою.
Вне герметичного графина,
здесь, в толчее, где визг и вой,
в когтях у юности-грифона
найдешь ты лучший возраст свой.
О, мне тогда -- мне стукнет сто!
Иссохшая почти в ничто,
как стану я греметь костями,
бряцать отжившими страстями,
все помня и прощая -- всех.
И воскресит мой дикий смех
и Амадея летный плащ,
и Теодора злобный плач,
и Эрнста смертную докуку,
и нашу вечную разлуку.
Бесстыдная -- я помню стыд,
бестрепетная -- помню трепет.
Конечно, и тебя простит
мое комическое ретро,
когда -- истерзан и устал --
к моим потянешься устам,
смысл долгожданный обретя.
Я -- первая любовь твоя!
За это выпить бы -- и взмах
руки -- Нельзя? Налей!
Подруга о шести крылах,
о паре костылей.
И вся -- точно последний возглас
ведьм -- перед утренней зарей.
И это будет лучший возраст,
последний лучший возраст мой!

12

Опустошенных вкруг меня,
гляди -- хоть пруд пруди.
Они болезненно хранят
зияние в груди.
Мой Фауст затесался там --
как тень среди теней --
хотя душа его пуста,
но места нету в ней.
Должно быть, я одна средь вас,
должно быть, тем смешна --
опустошенная не раз,
душа моя полна.
Живу, судьбу свою нашед:
опустошенных звать.
И место есть в моей душе --
опять -- опять -- опять.